Боец тишины

– А в каком виде ты войдешь в общество?

Показал ей удостоверение нового мертвеца.

– Ступай к Крюгеру, Агнешка.

– Ты же вернешься, Вольф?

– Постараюсь вернуться.

Агнешка смотрит на меня растерянно… скорее, потерянно смотрит.

– Вольф…

– Остановишь меня – тогда тебе с мертвецами не надо будет прятаться, а мне не надо будет под пули подставляться, только Войцех тогда – труп.

Агнешка подняла голову, сверкнув глазами.

– Возвращайся, Вольф. Я буду ждать.

Волшебные слова. Только не уверен, что ты в полной мере понимаешь, Агнешка, что тебе придется произносить их всю жизнь, если ты выберешь жизнь со мной.

Надежда стучит в висках. Она будет моей. Будет. Я докажу ей, что никого лучше меня ей в жизни не найти. И плевать, что подставлюсь, плевать, что Войцеха с собой таскать придется. Не сожжет ревность того, кого страсть спалила. Предоставлю ей и священника, и преступника в добром здравии, раз ей так в голову взбрело из-за религиозных соображений. Религиозные убеждения – все ж убеждения… не глупый каприз, а проявление твердых принципов. А твердые принципы я уважаю… даже, когда считаю их глупыми. Таких попробуй переубеди, попробуй перекупи. Таких предателями сделать труднее остальных. Заслужу я Агнешку – заслужу и ее верность до смерти. Таких трудно завербовать, а если и завербуешь – рассчитывать на таких будешь больше, чем на других. Будет она моей, Игорь Иванович, душой и телом – вся, с головой… моей!

Глава 49

Так, надо нарочито выправить плечи. Теперь в глазах гражданских я явно военный. Подбитый глаз темными очками закрыть. Вроде порядок. При мне удостоверение убитого агента, на мне строгий костюм, соответствующий представлениям людей об агентах службы безопасности. И я… Я вишу на волоске. Мои мощные страховочные тросы готовы оборваться, а остался один только – волосок… золотой волосок Агнешки.

Эх, пожелай мне удачи, Агнешка. Нужна мне теперь удача так же, как ты. А вы, Игорь Иванович, не смотрите так строго и укорительно. И без вас совесть грызет.

Близок предел моих сил. Только я, не взирая на усталость, упорно и терпеливо готовлю машину. Застелил сидение полиэтиленом, чтобы Войцех его кровью не замарал. С трудом запихнул здоровенного поляка в машину.

– Черт… Войцех, пива ты, видно, пьешь больше положенного. Забыл про нашу армейскую дисциплину, лентяй. Знал бы, что тебя таскать придется, – напомнил бы про трезвость и тренировки.

Кстати, насчет пьянства мысль ко времени… вовремя вспомнил. Посадил поляка так, что по дороге, со стороны, за пьяного сойдет. Он все больше без сознания – только изредка бредит от того, что температура подскочила. Плохо это, что температура, а еще хуже, что – бредит… чушь несет какую-то на польском. Черт… Сажусь за руль, завожу.

Вырулил на дорогу к сносному госпиталю. У меня единственная возможность проехать – просто ехать и надеяться, что меня не остановят на посту или за мной не увяжется патруль. Адреналин шкалит от стресса – спокойнее становится только от того, что меня в лицо не знают. Меня разве что с Агнешкой признать могут, а так… К двум парням просто так цепляться не должны. Только вот Войцех… Никак он за немца не сойдет, на лице у него написано, что он – славянин. А я же не знаю, насколько серьезно за поляков взялись. Решил перестраховаться и низко пригнуть ему голову – словно он дрыхнет, голову на грудь уронив.

– Виноват, командир…

– Заткнись, Войцех!

– Виноват… Ветка хрустнула, и я…

– Войцех, вбей ты себе в голову, наконец, что стрелять надо после того, как цель определишь, – точно определишь!

– Стрелять надо…

– Не надо стрелять! Придурок!

– А это не я, это – парашют…

– Придурок…

– Не открылся…

– Оно и видно! Был бы я твоим парашютом – тоже бы не открылся! Агнешку благодари – добрая она!