Боец тишины

Открытые глаза англичанина затянуло смертью, словно окно инеем. Меня занесло песком, словно снегом. Застрекотали винты вертолета, словно корявые ветки зацарапали в замерзшее стекло. Зашипел окурок, прожегший мою кожу, или затрещало пламя в затопленной печи. Занесенный надо мной клинок исчез, сон кончился, и прошлое отступило. Я открыл глаза и присмотрелся к предрассветному сумраку за заиндевелым окном. Заносящий хутор колючим снегом ветер взвыл и смолк. Стало так тихо, что я начал отчетливо различать ровное дыхание спящей девушки. Каждый ее выдох греет мою грудь, но не изгоняет мороза, прокравшегося мне за грудную клетку. Он вошел в меня вместе со стуженым ветром, когда Швед вспомнил русский. Он напомнил мне, что… Сколько веревочке не виться…

Швед ничего такого в виду не имел – всего-то тренировался и упражнялся в русской речи. Только именно тогда я серьезно задумался и загрустил. Не бесконечна ведь и моя веревочка. А когда я сообразил, какой конец я вынужден выбрать, обрывая мою, еще вьющуюся, веревочку, – совсем затосковал. Конец ведь ее не в крепких руках Игоря Ивановича. Моя веревочка кончается черт знает в каком месте и черт знает с какими людьми, а мой начальник только касается ее – только одного ее, строго отмеренного мной, отрезка… не конечного отрезка. Вот и выходит, что обрубить свою веревку так, чтобы конец ее оказался не в чужих, а в его руках, обязан я… без его содействия или давления. Я должен решиться и покончить… с задачей и с собой. Мне пора возвращаться в Отечество…

– Вольф, ты проснулся?

Агнешка высвободила руки из-под тяжелых одеял и косматых шкур, чтобы тепло обнять меня. Ее губы озарились ласковой улыбкой, глаза засветились нежностью. Я без особого воодушевления отметил, что рассчитывал добиться от нее привязанности к себе, – не большего. А в итоге добился… Она любит меня. Искренне любит, не забывая благодарить меня каждым взглядом не за заслуги, а просто за то, что я есть. А я… Черт…

Я бережно отстранил ее, останавливая, и встал, одеваясь. Она чуткая – сразу заметила, что мои руки перестали дрожать от страсти, что держать ее я стал так же твердо, как автомат. Она не привыкла к моей холодности и не понимает, что происходит, – только растерянно смотрит мне в спину.

– Вольф, ты уходишь?

– Объезжать территории пора.

– Еще солнце не взошло.

– Раньше поедем. Пойду коней седлать.

– Это не из-за меня, нет?

– Нет.

– Ты только скажи мне…

– Не из-за тебя.

– Это из-за Харальда? Вы едете на его хутор? Пить с ним и плясать с его дочерьми?

– Конечно, отправился за перевал верхом.

– Зимой на его хутор верхом не проехать, да?

– Да. Агнешка, мы со Шведом просто проверим пролесок.

Я начал молча чистить карабин, а она – наблюдать.

– Вольф, вы со Шведом на охоту пойдете?

– Конечно, с карабином на кролика.

– Ты шутишь, да?

– Да.

– Это же слишком мощное оружие, да?

– Да. Для кролика.

– А в кого ты тогда собираешься стрелять?

– Ни в кого.

– А для чего тогда карабин?

– Для красоты.

Она встала, путаясь в одеялах и сбрасывая на пол шкуры.

– Что случилось, Вольф? Ведь что-то случилось… Я же вижу… Ты стал пить, а когда не пьешь – пропадаешь сутками в горах… один.

– С оружием. Или со Шведом.

– Не важно, Вольф…

Я подобрал одеяла, набросил шкуру ей на плечи, забросил карабин за спину и ушел, собираясь бесцеремонно разбудить Шведа и всех остальных. Нечего бездельникам бока отлеживать, когда я бодрствую и готовлюсь к бою.

Я остановился за дверью, прислушиваясь к скрипучим половицам. Порадовался было, что Швед проснулся без моих пинков и выкриков, но подумал и отбросил версию. Меня насторожил тихий смех… девичий смех. Нет, не чисто что-то в датском королевстве. Швед… Швед спит не с девушками, а с вычислительной техникой – его из списка подозреваемых можно смело вычеркнуть. Думаю, он и во сне цифры видит, а не девиц. А старик Крюгер… Он – старик. И вообще, – с тех пор, как его голову покинули пришельцы и подобный бред, он стал думать об одних химикатах. Прежде Клаус прятался в подвалах от кошмарных преследователей и их космических лучей, а ныне – скрывается на чердаке со своими склянками и препаратами от нас, шумящих и мешающих ему размышлять. Крюгер на чердаке ночи напролет проводит в полном одиночестве. Уверен, что и снятся ему исключительно формулы. Шлегель тоже вне подозрений – с ним девицы не смеются, а плачут… он ведь – конченный садист. А Войцех… Я его в тяжелый труд с ходу впряг, как только мы на хутор приехали. Он у меня топором машет с утра до ночи. Я его специально так выматываю. Не следует ему о девицах думать. Правда, он не только трудится за десятерых, но и жрет тоже – за десятерых. Недооценил я, видно, его силы немеренные. Черт…