Боец тишины

Глава 19

Поторопил выбившегося из сил Войцеха, тащащего сильно тормозящую нас девушку.

– Рассвет близок! Мне скрываться пора! Что тащишься, как труп?! Живей давай!

– Ян, не надо про трупы…

Я обернулся через плечо, растирая шею рукой.

– А что ты с ними не поделил?

Войцех подошел ближе с обреченной решимостью признаться.

– Ян, я тебе, как брату скажу… ты только не говори никому.

– Договорились.

– Отец мой пил сильно… пока не помер с перепоя. Он меня, когда я совсем пацаном зеленым был, с бабушкой больной запер и ушел – за дверь, ушел и в запой на трое суток. А бабушка в ту же ночь скончалась. Так я с ней все время один взаперти был. И мне все по ночам казалось, что встает она… ходит и зубами стучит. Были у нее зубы такие… челюсть вставная. Она меня пугала в шутку, челюсть в руке зажимая и стуча… а я не в шутку пугался. И вот мне все виделось, что она встает в темноте, челюсть в руку берет и – стучит… около моей шеи зубами клацать начинает, только я глаза закрываю.

– Вот как…

– Только не говори никому, Ян.

– Сказал же, что не скажу.

– Стыдно мне, Ян.

– А что стыдно?

– Что отец такой, стыдно.

Травмированный мне братишка достался – да не беда, вылечим.

– Ему стыдно должно быть, а не тебе – он сволочь, а не ты.

– Только меня его делами люди клеймили. Все думали, что я такой же, как он. А я не такой, Ян.

– А дураки все. Людям, какую мысль в голову вобьешь, такую они и будут думать. Я вот им про себя такую чушь порой плел, выставляясь черт знает в каком свете… и ничего, – во все, как в чистейшую правду, верили. Такое они себе в головах обо мне мнение низкое или высокое выстраивали, внимая моим легендам и взирая на мои справленные доказательства. Судили обо мне, опираясь на мое поддельное прошлое, кишащее придуманными предками и пристанищами. А я что? Какой есть, такой и есть, – в какую бы личину не облачался, какими бы бумажками людям в лицо ни тыкал.

– А какой у тебя отец, Ян?

Я спустил с плеч куртку и показал Войцеху светлые шрамы, оставившие следы на руках и лопатках. Поляк свел мощные плечи, словно мой отец и ему по спине прошелся.

– Это он тебя так?

– Он. Проводом. Видишь, от штепселя след остался? Чуть шкуру с меня ни спустил.

– А за что?

– За вранье. Не терпит он вранья. Честный он очень. Такой же честный, как жесткий.

– А зачем ты такому отцу врал?

– Я выживал, Войцех… только выживал. Он считал, что его сын должен вырасти сверхчеловеком. А я не справлялся. Я, вырастая, становился “волком”, а не человеком.

– Ты стал сопротивляться?

– Я долго ждал своего часа, долго терпел его. А когда вошел в силу, – стал с ним воевать. Он жестоко бил меня, Войцех. Он вбил мне в голову жесткие установки… только он же их из моей головы и выбил.

– Ты его избил?

– Нет. Просто, когда он меня проводом выпороть решил… я тогда провод у него из рук вырвал и ему под ноги швырнул. Сказал, что хватит у него духа убить меня, – не хватит сил.

– А он что?

– С тех пор меня и пальцем не тронул. Но смотреть на меня стал, как на покойника пропащего. С тех времен мне никто ничего добровольно не давал, и я все брал своей волей, выбивал своей силой. Отец мне свободу предоставил, и я на волю вырвался. Только воля моя болотом бедности и бесприютности была. Я добивался всего, что мне требовалось, но такими средствами, что…

– Не далек от тюрьмы был?