Боец тишины

 Прогнал нервозность – помогло. Понял, что крики неправильные, – ненастоящие. Похоже, – с экрана. Точно, – артист орет, как резаный поросенок. Черт… А проняло поначалу – прежде довольно достоверно выходило.

Переключил крики на режим фона, прислушался к остальным шумам. Различил скрежещущие металлические звуки и звон стекла… негромкие голоса людей – мужчины и женщины. Точно, мужчина и женщина устроили поздний ужин… или ранний завтрак. Не понимаю я их – остаться наедине и… черт знает что смотреть, стуча стаканами.

Заглянул за незапертую дверь – охранник с хорошенькой сестричкой застыли перед экраном, кишащим чудищами. Как же они на дежурствах время проводят неправильно. Не говорю, что они ночи проводят вовсе не на своих постах, – они их еще и в расход пускают впустую, растрачивая время на кино и котлеты. Ведь охранник только и делает, что давится вкуснейшими котлетами, тупо вперившись взглядом в экран, высвечивающий перед ним изувеченные трупы. А сестричка не отводит от него глаз и докладывает в его тарелку добавку за добавкой, только изредка вздрагивая от душераздирающих воплей, доносящихся из ящика. Живут же люди… и не замечают, что живут. Откровенно же она на него засматривается, а он… Кроме тарелки и убойного забоя на экране с ним, видно, все параллельно проходит, никак не пересекаясь. Конечно, от славного ужина и я бы не отказался, но сестричка все же соблазнительнее. Эх, Игорь Иванович, что ж они красивые все такие – полячки? Прям, глаз не отвести. Правда, и котлеты хороши. А охранник… с каждым куском кривится – видно, и такое отменное мясо у него поперек горла встает, когда на экране перед ним корчатся истязаемые невесть каким зверем человеческие жертвы.

Эх, не будь я теперь таким страшным, я бы и сестричку, и ее котлеты с подливой оприходовал. Только я теперь такой, что мне от людей прятаться приходится, как зловещей зверюге с экрана. Нет, не позарится на меня такого такая красавица. И черт с ней – пусть мучается с охранником, которому от нее, кроме котлет с подливой и не надо ничего… которому и котлеты не слишком нужны.

Терзаемый волчьим голодом, стараюсь оторваться от открытого мне клочка чужой жизни – только не могу. Не смотреть – свыше моих сил. Я всегда тяготел к тайному подсматриванию за людьми – особенно за такими красавицами и искусницами изготовлять котлеты… так что теперь ничего не могу с собой поделать. Черт… Я голодный, как волк! Не кормит меня моя девушка и… только плачет с утра до ночи. Правда, не ее вина – я ведь ее продовольствием обеспечивать должен… и внимания ее добиваться обязан я. А я без гроша за душой здесь время теряю, черт знает что с медсестрой мысленно выделывая. Совесть, проснись! Голос совести, не молчи! Игорь Иванович, напомните о себе суровым окриком! Не гоже вашему боевому офицеру так бестолково время тратить! Так из боевого недолго бедовым офицером сделаться! Правда, я уже сделался… но еще не совсем.

Проскользнул в переход между корпусами. Есть! Отпер дверь, вошел в темноту, осмотрелся, убедился, что окон не наблюдается, и засветил фонарь. Есть! Кровушка подмороженная. Нашел нужный номер. Прихватил и чужой крови той же группы, рассчитывая отвести следователям глаза, и направился к выходу. Назад иду известным путем и скорым шагом.

Приостановился, прислушиваясь к распре охранника с сестричкой, – она раздражена, а он оправдывается. Так и знал, что она рано или поздно сорвется. Истерика у нее нешуточная.

Дверь резко растворилась, в голове пронеслось, что мне деваться некуда и придется драться. Не ступил и шагу, как передо мной предстала рассерженная девушка. Она заметила меня и позабыла, что охранник ее здорово разозлил, – закричала, зовя его, зверским визгом. Я метнул пакет подмерзшей крови девушке в голову. Не произнеся ни слова, она упала в чужой крови, пролитой на плиточный пол. Охранник явился с задержкой, окинул простертую на полу девушку долгим взглядом. Он, видно, не понял, что кровью истекает пакет, а не девушка, и перевел тот же невнятный взгляд на меня. Не верит, что все, происходящее у него перед глазами, происходит не на экране. Что ж – воспользуюсь возможностью врезать недоверчивому противнику. Я кинул пакеты с кровью, когда он только потянулся за оружием. Я ринулся на него, когда он только схватился за пистолет. Охранник еще не опомнился, когда я перехватил его руку с резким рывком. Толкнул его коленом, и он потерял опору – рухнул на политый кровью плиточный пол, как подкошенный. Пистолет не на предохранителе… посмотрел – патрона в патронники нет. Передернул пистолет, но не помогло… он не заряжен. Черт…

А плевать! Я такого сонного олуха одним испугом парализую. Наставил на него пистолет, с мыслью не позволить ему вспомнить, что его оружие не заряжено. Скинул на лицо волосы, сверкнул на охранника холодными глазами и зло скривил рот, поднося к нему запачканную кровью руку. Он смотрит и молчит, как зачарованный удавом зверек. Он подпускает меня, и я – подхожу. Не отпуская его взгляда, наклоняюсь над ним. Осталось только прошептать несколько шипящих слов ему на ухо – и он мой.