Боец тишины

– Как же нечем? Тебе есть, чем…

– Вольф, не трогай меня. Я прочитала его послание и… Я не могу думать ни о чем другом, кроме него… кроме горя и беды этого человека. Хватит, Вольф.

– Ты же сказала, что только и можешь думать об этом благородном человеке и его беде, – выходит, можешь думать только обо мне и моей беде, а моему горю ты помочь можешь.

Агнешка, негодуя, гордо вскинула голову, останавливая мою руку.

– Вольф, у тебя только одна беда на уме всегда!

Я ей в ответ вскинул отчасти выжженную кислотой бровь.

– Точно – одна. Но она не на уме, а… А на уме у меня их, как ос в улье.

– Вольф, я не поняла… Это что, ты написал? Ты это написал?!

– А то. Мое сочинение.

– Это что, еще одна твоя шутка, Вольф? Я ненавижу твои шутки, Вольф!

– Нет, я проверил просто, как ты среагируешь. Прямо так, как надо, среагировала – я прямо в точку попал.

Не позволил ей соскользнуть у меня с колен, и она возмущенно сверкнула на меня глазами. Правда, долго взгляда на мне она не удержала – отвела глаза, ненамеренно содрогнувшись.

– Ты подстроил мне… Ты специально сочинение за правду выдал и проверку мне устроил… Я же думала, что это правда, я же искренне…

– Для таких, как ты, искренних и сострадательных, и написано… только главное – для состоятельных.

– Что?

– У Клауса Крюгера подсмотрел… Сумасшедший старик с манией преследования нередко прежде окончательной потери рассудка, у людей в сети помощи просил, и ему – помогали. Он за их счет достаточно долго по стране скитался, скрываясь от преследований, про которые он и писал каждому, кто под рукой оказывался. Людей за душу такие истории цепляют – преследуемые противники государственного заговора или жесткого режима, сражающиеся за права и правду. Невинно осужденные и страждущие, приговоренные преступным правительством, свидетели страшных и скрытых злодеяний – то, что надо. Главное в таком деле – убедительность истории, идущая от убежденности автора. Крюгер – умный безумец. Он обладал и – убедительностью, и – убежденностью. Я это запомнил и на заметку взял. Для достоверности я достаточно умен и осведомлен, а для веры… я совру. Я обучен врать.

– Ты собираешься принять помощь у людей, которые считают, что помогают попавшему в беду честному человеку?

– Я честный человек и попал в беду.

– Ты, честный? Ты им врешь!

– Да, только не целиком, а – отчасти. Нам правда худо пришлось, и нас правда преследуют.

– Не выворачивайся! Вранье, как бы оно ни было близко к правде, – не правда!

– А что ты на меня негодуешь? Злись на Крюгера – это он придумал.

– Он честно поступал! Он и правда считал, что знал больше позволенного, что его преследовало правительство! И писал он правду – то, что считал правдой!

– И я считаю правдой то, что нас преследуют власти! И разведка, и контрразведка! И военная, и службы госбезопасности! И внутренняя, и внешняя! И как раз за то, что мы знаем об их оружии больше дозволенного – об их биологическом оружии! Разница лишь в одном – мы не только знаем об их оружии, мы еще и имеем их оружие на руках! Мы и есть – их оружие! Биологическое оружие! Только пишу я обо всех наших бедах не так в лоб!

– Ты расчетливо прокрадываешься в души! Этот человек не такой, как ты…

– Этот мой человек – мечта для всех девиц и пример для всех парней недальних стран. Я сделал его в основном для людей молодых, только не первой свежести – для тех, кто еще мечтает о полете высокой мысли, но уже высоко взошел и крепко встал на карьерной лестнице. Этот мой человек зацепит и старых людей, скопивших некоторые средства и вспоминающих надежды юности. И борцам за правое дело он по душе придется, и бунтарям. Страдающим – на жалость надавит, скучающим – нервы пощекочет.

– Вольф, это звучит ужасно… Аж мороз по спине…

– Это мои руки – холодные… Не дергайся – дай погреться.