Боец тишины

– Если выживу, найду сборник Бернса – и от корки до корки…

– Я тоже, Ричард… Я тоже. Ничего, выберемся мы – выживем, вернемся. Ахмед умный. Он с выгодой на “ты” – накормит нас, напоит, антибиотиками накачает и продаст… меня нашим, тебя вашим. Не худший вариант.

Эх, Игорь Иванович, вернет Ахмед вам вашего верного офицера… Ахмед молодец – мы с британцем в его страну друг с другом воевать приперлись, а он и меня, и моего врага… Поимел он нас, Игорь Иванович… еще и выкуп с нас поимеет. Мы в убытке назад, а он – с прибылью вперед пойдет. Такие войны, как вечно не выученный урок, – проходишь его раз за разом постоянно, а все без толку и проку.

Жди меня, Агнешка… Правда, покалеченный я к тебе вернусь, явлюсь страшный, как черт… Но ничего, привыкнешь потихоньку, притерпишься. Еще посмеемся мы с тобой над моими рентгенснимками, на которых я с моими осколками выглядеть буду, как вывернутый наизнанку еж. Ха! Нет, никуда ты от меня не денешься, Агнешка, – никуда я тебя от себя не отпущу. А Войцех… Держись у меня, Войцех! Задаст же “волк” тебе жару, хоть ты и “медведь”! Как только вставят “волку” зубы, так сразу он их в ход и пустит!

Часть IV

Возвращение на чужбину

Глава 1

На стекле отпечатался след моего дыхания, скрывая мое серое отражение. Стягиваются тяжелые тучи. Среди скал скитается сырой ветер. Райн неспокоен и сумрачен. Последние лучи, прорывающиеся через мрак, пресечены. Подсвеченные холмы погашены, старые крепости на их вершинах стянуты мглой. Надвигается ненастье. А скорый ход поезда ровен и приглушен, как мои мысли…

Открыл глаза и посмотрел в окно… Кругом леса и луга золотятся осенью под высоким небом и светлым солнцем – и никакого Райна, никакой грозы… Точно, – я еду в поезде и мне снится, что я… еду в поезде. Только еду я – в Варшаву, а не во Франкфурт. Вернее, я, чаще называемый начальником Славой, – Святославом Соколовым или Вячеславом Вороновым – остался в России. А некий Николай пересек российскую границу и, после недолгого нахождения в Белоруссии, отправился в Польшу. Скоро он пересечет польскую границу и окончательно исчезнет – станет Яном. Тогда потерянный немцами в недрах Фатерлянда поляк, наконец, покинет чужую землю и явится на свою – тогда Ян, наконец, встретит свою укрытую от немцев в Варшаве девушку. Вернее, Ян встретит укрытую в Варшаве девушку Вольфа, переправленную через германскую границу герром Отто Вебером, сгинувшим в стране без вести, как Ян и Вольф. Я ведь ими всеми назывался, только скрывая на немецкой территории следы ото всех – чужих и своих. А вернулся в Норвегию и после – в Россию я под именем Ульриха Ларсена… под своим основным прозвищем. Только оказавшись на просторах настоящего Отечества, наедине с начальником, я начал называться таким же ненастоящим, пусть и так же часто применяемым ко мне, именем – Славой… на сей раз Соколовым. Черт… Что-то путано все стало в последнее время. Кто я, куда и откуда? Что-то часто меня такие вопросы посещать стали. Не дело. Надо определить четче, кто меня кем считает и кто как называет.

Потянул руки, вытягивая связки, и прогнал остатки сна радостным нетерпением. Эх, Агнешка, скоро “волк” тебя съест! Да без соли и специй – так, как есть, съест, уж слишком “волк” голодный! Эх, корите меня за все содеянное, Игорь Иванович, так, чтобы у меня уши горели! Только так я решил поступить – и от решения не отступлюсь!

Посмотрел на свое отражение в стекле, и сердце настороженно притихло. Кислотой мне плечо полили, только и на лицо попало – словно оспой переболел. И сигаретные ожоги еще, и… Шрамы багровые – их сейчас даже густым гримом скрыть трудно. Как я таким чудовищем к моей красавице явлюсь? И представить нашу с ней встречу страшно. Ничего, привыкнет. Скоро шрамы станут белее, и я смогу скрыть их. Конечно, она привыкнет – никуда не денется. Агнешка меня не оставит. Она не такая – в беде не бросит. Да и куда ей без меня, в конце концов? Никуда. Даже без такого – хромого и косого – никуда. Придется ей привыкать.

Черт… Хватит нервничать. Шрамы украшают мужчину. Правда, в моем случае, скорее, – мужчина украшает шрамы… они теперь надо мной главенствуют. Черт… Наврал я всем в госпитале, что со мной все в порядке, надеясь, что меня не спишут, а в итоге – не только списали, а еще и… Остался я со своей правдой и своими страданиями один на один… с болью без обезболивающих и со страхом зеркал без успокаивающих. Еще и, когда повреждений прибавилось, – денег убавилось. Да что темнить, – ни гроша у меня за душой нет ныне. Спустил все, что осталось, на дорогу и документы. Душу греют только грязные деньги пана Мсцишевского, отданные мной моей девушке и моему бойцу. Хоть я и оставил их ей с ее охранником не на одно сохранение, но и на расходы – их хватит выручить нас троих.